спектакль Сон во время тревоги Львов Львовская национальная филармония
«Сон во время тревоги»
Львов, Львовская национальная филармония
Программа «Сон во время тревоги» сочетает произведения, в которых внутренний мир человека открывается в самых напряженных и уязвимых состояниях. Здесь музыка существует на грани любви и страха, покоя и катастрофы, сна и предчувствия разрушения. Это не просто последовательность фортепианных произведений, а цельная драматургическая линия, где каждый композитор по-своему говорит о том, что происходит с человеком, когда внешняя тревога переходит во внутреннюю.
Максим Сасько в этой программе тонко раскрывает взгляд каждого из композиторов на возвышенные и земные переживания. Его исполнение выстраивает пространство, в котором фортепиано становится не только инструментом, а голосом памяти, молитвы, боли, любви, сомнения и тихого принятия. В центре вечера — музыка, не пытающаяся скрыть человеческую хрупкость, а наоборот, внимательно всматривается в нее.
Программу открывает девятнадцатый номер из цикла «Двадцать взглядов на младенца Иисуса» Олив – Мессиана. Это одна из самых лирических страниц всего цикла, которую сам композитор называл «поэмой любви» и «диалогом мистической любви». Центральный образ произведения — спящий Иисус, который, по эпиграфу Мессиана, «любит нас даже во сне и дарит нам забвение».
Поэма любви, диалог мистической любви. Тишина здесь имеет особое значение. Это не улыбающееся ангельское крыло, — это Иисус, который спит, любит нас в Своем Воскресении, в день Воскресения, и дарит нам забвение…
В отличие от многих других частей цикла, эта музыка начинается и завершается прозрачным консонансом. Даже сквозь сложные гармонические наслоения в нем постоянно проступает почти мажорная ясность мелодии. Она словно не снимает тревогу резким жестом, а растворяет ее в тишине, в светлом созерцании, в медленном внутреннем умиротворении. Завершение произведения звучит просветлено — как короткий момент тишины, где страх отступает, а человек на миг получает право на покой.
Другое, более драматичное измерение внутренней жизни открывает Большая соната Роберта Шумана, посвященная Кларе Шуман. Это произведение было написано в период глубоких личных потрясений композитора и стало одним из самых напряженных высказываний в романтическом фортепианном репертуаре. В нем почти физически ощущается тревога — не как фон, а как движущая сила музыки.
Постоянное эмоциональное обострение, нервная импульсивность, резкие изменения настроения и почти болезненная экспрессия формируют особое пространство сонаты. Здесь любовь не отделена от страдания, а нежность не существует без внутреннего разлома. Символическим является и посвящение первого издания: «Клари от Флорестана и Евзебия». Эти два alter ego Шумана олицетворяли его внутреннюю раздвоенность — между страстью, порывом, бунтом и созерцательностью, тишиной, углублением в себя. Именно поэтому соната воспринимается как «крик сердца», в котором чувство не ищет красивую форму для самооправдания, а прорывается наружу со всей своей силой.
Особое место в программе занимают «Вариации на тему Dies Irae» Валентина Бибика, написанные в 1993 году и посвященные дочери композитора Виктории. В основе цикла лежит не полный григорианский хорал Dies Irae, а лишь его первые семь нот. Благодаря этому тема приобретает особую знаковую неопределенность: она узнаваема, но не развернута до конца; присутствует как знак, как тень, как предчувствие.
У Бибика апокалиптический мотив перестает быть только символом Страшного суда. Он превращается в образ исторической и экзистенциальной катастрофы — состояния, при котором человек равномерно теряет внутреннюю опору. Музыка разворачивается как процесс разрушения, где трагизм становится едва ли не единственной формой существования. И все же это пространство не лишено слабых проблесков света. В финальных вариациях появляются единичные консонантные созвучия — хрупкие, почти одинокие знаки просветления среди всеобщей тьмы.
Некоторые исследователи, в частности Оксана Данилова, видят в этом цикле колыбельной интонации. И действительно, скрытое качество время от времени проступает сквозь драматическую фактуру. Она не отменяет трагедии, но делает ее более человечной. Словно даже в музыке, где царит катастрофа, остается память о голосе, который может утешить, успокоить, убаюкать — пусть даже ненадолго.
Завершает программу Первое интермеццо соч. 117 Иоганнеса Брамса — одна из самых интимных и известных страниц его позднего творчества. Сам композитор называл три интермецо этого опуса «колыбельными моих страданий». В этих словах есть точная характеристика музыки Брамса: она не избегает боли, но не превращает ее в внешний драматический эффект. Ее сила — в сдержанности, в тихом движении, в способности говорить о страданиях почти шепотом.
Эпиграфом к первому интермеццо стали строки из старинной шотландской баллады «Плач Леди Анны Ботвелл»:
«Спи ласково, мой ребенок, спи тихо и прекрасно!
Мне так потомуляче видеть твои слезы.
Этот эпиграф задает особый тон завершению программы. После мистического света Мессиана, нервного напряжения Шумана и трагической глубины Бибика музыка Брамса звучит как поздняя, очень личная колыбельная. В ней есть нежность, но нет беспечности. Есть попытка успокоить, но за ней чувствуется опыт утраты. Это не сон без тревоги, а сон рядом с ней. хрупкая пристанище, в которой человек пытается сохранить хотя бы часть внутреннего мира.
«Сон во время тревоги» — это программа о состояниях, которые трудно назвать одним словом. О любви, не отменяющей страха. О тишине, в которой слышна боль. О музыке, которая может быть молитвой, криком, воспоминанием, катастрофой и колыбельной одновременно. В исполнении Максима Саська эти произведения складываются в напряженный, глубокий и очень человеческий разговор о том, как душа ищет покоя тогда, когда мир вокруг остается тревожным.
